Нащупываю новый формат своих блогов, написала рассказ на тему последней встречи на пустыре, кто сможет дочитать до конца, тот герой)

Луна была полной и холодной, выщербленной, как старинная монета. Её свет не достигал земли, поглощенный густым млевом городских огней позади нас. Мы мчались сквозь ночь, отдаляясь от них, от всего привычного и безопасного. В салоне пахло кожей, его одеколоном и моим страхом, густым и сладким, как сироп.
Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, завернутая в шелковый плащ. Под ним – лишь кружевное белье, тонкие чулки, заканчивающиеся кружевными манжетами чуть выше бедра. Каждый шов, каждая шелковая ленточка жгли меня огнем, напоминая о наготе, о уязвимости. Он, мой муж, вел машину молча, его профиль был резким и непроницаемым в свете приборной панели. Его рука лежала на моем колене, тяжелая и властная.

Мы свернули на грунтовую дорогу, машину задрало на кочках. Вскоре мы остановились. Полная, гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем остывающего мотора. Он выключил фары, и тьма поглотила нас, густая, как бархат. Потом – щелчок, и слепящий белый свет фар выжег в ночи пространство перед нами – утрамбованная земля, пожухлая трава, ничто.

«Начинай», – его голос был тихим, но он резал тишину, как лезвие.

Я закрыла глаза, откинув голову на подголовник. Пальцы, дрожащие и непослушные, скользнули под шелк плаща. Кружево на груди стало влажным от дыхания, кожа под ним загорелась. Я ласкала себя, погружаясь в темноту за веками, в густой, томный стыд, который медленно перерастал в нечто иное – в освобождение. Я слышала собственное прерывистое дыхание, чувствовала, как вздымается грудь. Я была спектаклем для одного зрителя, и от этого мое тело отвечало с удвоенной силой.

...
И он пришел. Из тьмы. Незнакомец в черной маске, призрак с горящими глазами. Он прилип к стеклу машины, как хищник почувствовавший раненую дичь, которая уже не сможет бежать. Его взгляд был тяжелым и липким как мои пальцы которые были сейчас между ног, он ощупывал меня через стекло, безцеремонно, не обращая внимания на мужа.

Я, не отрывая от него глаз, продолжила себя ласкать, демонстративно, громко.
Я откинулась на сиденье, позволив плащу распахнуться. Кончики пальцев скользнули по кружеву на груди, и освободили грудь.
Воздух салона коснулся сосков, напряженных и острых. Я ласкала себя, глядя в темноту лобового стекла, погружаясь в волну нарастающего жара, в стыд, превращающийся в упоительную свободу. Звуки были неприличными, громкими: мое прерывистое дыхание, шелест шелка, влажный хлюпающий звук пальцев.

Что, то во мне щёлкнуло и я с силой опустила стекло вниз.

Первым прикоснулся он. Его рука грубо, почти по-хозяйски, легла на мою обнаженную грудь. Холод кожи встретился с пылающим жаром моего тела. Пальцы скользнули ниже, под шелк, срывая его с моего плеча. Он ласкал мою грудь, больно сжимая, и я застонала, прикусив губу. Его прикосновения были не такими, как у мужа. В них не было нежности, только голод, только право на меня.

Я сама потянулась к нему, схватила за воротник куртки и притянула к себе. Наши губы встретились в поцелуе, жестком, с привкусом железа и запрета. Это был не поцелуй любви, это был поцелуй власти и подчинения.
Он открыл дверь. Холодный воздух обжег мои ноги. И тут свет фар выхватил деталь, которую я старалась не замечать, но которая ждала своего часа. Мою шею ласково обнимал кожаный ошейник, а от него вперед, к руке незнакомца тянулась тонкая кожа поводока, конец которого уже был намотан на ладонь этого мужчины, который натянув его слово, леску, рыбак, поймавший рыбу, тащил меня из глубины машины наружу.
— Ты вся горишь, сучка, — сиплый шепот прожёг мою кожу.
Я ответила ему таким же грубым, голодным поцелуем. В нем не было нежности, только слюна, влага и вкус чужого мужчины. Он рывком открыл дверь, и в свете фар мой ошейник с поводком блеснул, как вспышка
Он тянул поводок, заставляя меня выйти из машины.
Муж остался внутри, я видела лишь его силуэт и отсвет приборной панели. Его молчаливое согласие было самым мощным афродизиаком.
Я еще раз посмотрела на мужа, это было прощание с ним, прощание с реальностью. Он сидел неподвижно, его руки все еще сжимали руль. Его лицо было маской отрешенности, но в глазах я увидела отблеск того же огня, что пылал в глазах незнакомца. Огня обладания и жертвоприношения. Меня вели на алтарь, сегодня праздник урожая, а я.. я жертва которая смиренно идет к месту, где все закончится, или начнётся? Не знаю, я запуталась, хочу я этого? Могу я отказаться прямо сейчас?
Поводок натянулся, отгоняя эти мысли прочь и заставляя меня сделать шаг из салона наружу. Я вышла, едва удерживаясь на дрожащих ногах. Шелковый плащ распахнулся, и я предстала перед ним, перед ночью, перед светом фар – почти обнаженная, только в белье, чулках и ошейнике.

Он закрыл дверь. Звук глухого удара отсек меня от прошлой жизни. Теперь я принадлежала только этой ночи, этому месту, этому незнакомому человеку.
Поводок на моем ошейнике натянулся, как струна, заставляя меня сделать первый неуверенный шаг из салона в ледяную купель ночи. Он не помогал мне — он просто тянул, и я, спотыкаясь на высоких каблуках по неровному грунту, послушно следовала за этим безжалостным руководством. Воздух, холодный и острый, как лезвие, обжег легкие и заставил кожу мгновенно покрыться мурашками. Шелковый подклад плаща на мгновение прилип к горячей коже, а затем отстал, и ночь прикоснулась ко мне целиком.

Он развернул меня спиной к машине, к слепящим фарам, которые превратили мое тело в сияющий объект на темном бархате пустыря. Его тень, огромная и искаженная, легла на меня, поглощая. Его руки, схватили плащ и одним резким движением рванули и распахнули его в стороны. Шелк с шелестом соскользнул с плеч и повис на согнутых руках, как разорванные крылья, обнажив меня до пояса. Холод ударил в обнаженную грудь, заставив соски напрячься и закаменеть почти мгновенно и болезненно.
Его взгляд, тяжелый и присваивающий, скользнул по ним, и он не стал медлить. Его ладони грубо сжали мою грудь, пальцы впились в нежную плоть, сминая ее, причиняя сладкую, унизительную боль. Он наклонился, и его горячее дыхание обожгло кожу за секунду до того, как его рот захватил один сосок.

Это не было лаской. Это было поглощением. Его губы и язык были жесткими, требовательными, он сосал и тянул мой сосок с такой силой, будто хотел вырвать его, вытянуть из меня самую суть. Зубы сомкнулись вокруг нежной ареолы, заставляя меня вскрикнуть — коротко и отчаянно. Боль пронзила меня, острая и чистая, смешиваясь с волной постыдного, огненного удовольствия. Он переключился на другую грудь, и снова та же история — влажный, жадный рот, укусы, от которых по телу бежали судороги, и язык, яростно кружащий вокруг заостренного, истерзанного соска.

Пока его рот работал над моей грудью, его рука скользнула вниз, между моих дрожащих ног. Ладонь была холодной и шершавой, и ее прикосновение к самой интимной, пылающей коже заставило меня вздрогнуть. Он не стал искать, не стал подготавливать. Его пальцы грубо раздвинули губы и с силой, без предупреждения, вонзились в меня.

Это было не проникновение, а вторжение. Глубокое, бесцеремонное, заполняющее. Он двигал ими внутри меня, не обращая внимания на мои сдавленные стоны, на непроизвольные сокращения моих мышц. Его пальцы скользили, давили, растягивали, исследуя каждую складку, каждый уголок с циничным любопытством. Хлюпающие, влажные звуки, которые издавало мое тело, казались оглушительными в ночной тишине. Он нашел клитор и принялся тереть его костяшками пальцев — жестко, безжалостно, доводя до преддверия оргазма и отбрасывая прочь, снова и снова, полностью контролируя волны моего наслаждения.

И все это время я стояла, пригвожденная к месту его хваткой, его ртом на моей груди и его пальцами внутри меня, ослепленная фарами, на виду у мужа, который наблюдал из теплого салона. Я была полем битвы, объектом исследования, разверстым и стонущим сосудом, в который он вливал свою волю и свою похоть через боль, через унижение, через это бесцеремонное, тотальное овладение.
Незнакомец повалил меня на капот. Ледяной металл обжег кожу.
Он снял с меня плащ его руки грубо раздвинули мои ноги.
— Покажи, как ты хочешь, — прошипел он.

Его пальцы, грубые и умелые, впились в меня, найдя самые чувствительные точки. Он не ласкал — он брал. Я кричала, впиваясь ногтями в его куртку, мои бёдра сами двигались в унисон его толчкам. Я была его вещью, его тряпкой, его грязной маленькой тайной под слепящим светом фар. А в машине сидел тот, кто подарил ему это унижение, и от этого кончала я, дико и безудержно, с воем, который рвал глотку.
И в этом полном, добровольном саморазрушении был самый острый, самый сладостный экстаз, на который только было способно мое тело.

Каждое прикосновение казалось проверкой

— где кончается страх и начинается желание.

Свет фар превращал нас в тени, и я больше не знала, кто наблюдает, а кто управляет процессом.

Незнакомец наклонился, и его горячее дыхание обожгло шею.
«Кричи, сука. Покажи всем, как тебя имеют».

И я кричала. Я кричала, когда его пальцы доводили меня до судорожной дрожи. Я кричала, глядя в слепящие фары, за которыми сидел мой муж. Я была вещью, игрушкой, грязным секретом, и в этом полном, тотальном саморазрушении был самый острый, самый порочный и сладкий оргазм в моей жизни.
Холод впивался в мою оголенную кожу стальными иглами, и тело, еще секунду назад пылавшее в аду страсти, начало судорожно биться в мелкой дрожи. Я была размазана по капоту, как масло, вся в синяках от его могущих пальцев, в слюнях и в собственных соках, которые теперь леденели на коже мерзкими потеками. Он, незнакомец, с сиплым хрипом выдохнул пар в ледяной воздух и, не говоря ни слова, грубо швырнул меня с капота, как тряпку. Мои ноги подкосились, и я бы грохнулась в грязь, но он, не дав упасть, поволок за поводок к машине, к черной, запотевшей от нашего дыхания игре.
Тепло салона обожгло кожу. Я рухнула на прохладную кожу заднего сиденья, вся в грязи, в пересохших слюнах, вся пылающая. Он, незнакомец, последовал за мной, его массивная фигура заполнила пространство и навалилась сверху не оставляя мне шансов на побег и сопротивление, отчётливо пахло потом, кожей и мужской агрессией. Он приказал мне лечь на спину, и я послушно легла, запрокинув голову назад.
Тепло салона после ледяного капота обожгло, как пламя костра. Но это было ложное утешение. Я лежала на липкой коже сиденья. Пространство наполнилось густым, спертым воздухом, в котором витал запах моего дорогого парфюма, нашего смешанного пота и чего-то первобытного, звериного — его запаха, запаха этого кобеля.
Он даже не дал мне перевести дух. Его руки, снова нашли мое тело, но теперь с иным намерением. Это был не порыв страсти, а методичное, бесцеремонное ковыряние. Он раздвинул мои ноги так широко, что сухожилия на внутренней стороне бедер заныли от напряжения, и прижал их к сиденью, полностью обнажая меня.
Его пальцы не ласкали — они исследовали. Грубо, с циничным интересом. Большой палец влажный от моих же соков, уперся в мой клитор, не стимулируя, а просто надавливая, изучая реакцию. Я вздрогнула, и он коротко хмыкнул, будто сделал пометку в лабораторном журнале. Затем два его пальца, скользкие от нашей предыдущей близости, без всякого предупреждения и подготовки, снова вошли в меня.
Он не торопился. Он двигал ими внутри меня медленно, глубоко, с отвратительным, хлюпающим звуком, который казался оглушительно громким в тишине салона. Он не смотрел мне в лицо, не следил за моими реакциями. Его взгляд был прикован к тому месту, где его рука бесцеремонно хозяйничала в моем теле. Он водил пальцами по внутренним стенкам, нажимал, прощупывал, будто искал какую-то скрытую кнопку. Иногда он намеренно задевал чувствительное место, и по моему телу пробегала судорога, вырывая сдавленный стон. Он фиксировал это и продолжал, как механик, проверяющий работу механизма.
Потом он сменил тактику. Он вынул пальцы, блестящие и липкие, и резко, почти по-хулигански, шлепнул меня ладонью по самой чувствительной, распухшей плоти. Боль, острая и унизительная, смешалась с вспышкой удовольствия. Он повторил это несколько раз, устанавливая свой, жестокий ритм и одновременно фиксируя контроль надо мной. Его дыхание было ровным, для него это была работа.
Затем он снова ввел пальцы, но на этот раз глубже и жестче, растягивая, пытаясь проникнуть как можно дальше. Он ворочал ими, будто выскребая меня изнутри, и я чувствовала, как по внутренней стороне бедер потекла новая струйка — смесь его слюны, моих соков от его грубого вторжения. Он видел это, и его пальцы на мгновение замерли, будто удовлетворенные найденными доказательствами моего полного подчинения и унижения.
Все это время он молчал. Его молчание было громче любых оскорблений. Оно говорило: «Ты — вещь. Ты — отверстие. Твое удовольствие, твоя боль — это просто данные для моего эксперимента». И мое тело, преданное мною же и развращенное, отзывалось на это чудовищное обращение. Оно горело, сжималось вокруг его пальцев и предательски текло, подтверждая его полную власть надо мной. В этом бесцеремонном, холодном ковырянии не было ни капли человечности. Только физиология. Только грязь. И моя добровольная роль в этом подчинении.
Я медленно, как автомат, повернула голову к окну. Муж стоял снаружи у окна. На его лице не было ни торжества, ни отвращения. Его выражение было выражением археолога, нашедшего уникальный, грязный, но бесценный артефакт. Он изучал меня и то что я делаю. Его взгляд скользил по моим растрепанным волосам, по моим запекшимся губам, по синякам на бедрах, по тому, как моя грудь тяжело вздымалась в попытке набрать воздух. Взгляд мужа был тяжелее любого прикосновения. В нем не было ни ревности, ни злости — только холодное любопытство насколько далеко я могу зайти и глубокая, бездонная удовлетворенность тем что происходит со мной на заднем сидении. Он смотрел на свое творение. На свою порядочную жену, превращенную в грязную, испачканную чужим соком и потом дрожащую от унижения и незатихающего возбуждения шлюху.
Муж открыл дверь. Он сунул свой твердый, знакомый член мне в рот, трахая мое горло с той же методичностью, с какой незнакомец трахал мою киску. Я лежала, разорванная между ними, как кусок мяса на двух крюках. Слюна ручьем текла по моему подбородку, смешиваясь с его смазкой. Я кончила снова — тихо, с внутренним спазмом, который вырвался глухим стоном, подавленным его членом. Потом еще раз, когда незнакомец сменил угол и ударил пальцами по какой-то неведомой точке внутри, от которой в глазах потемнело.
И тогда мной двинуло новое, животное любопытство. Я была там не для того чтобы сосать член мужа, а чтобы полностью отдаться своему новому хозяину и я оттолкнула головой член мужа, глотнула воздух и, глядя в узкие зрачки незнакомца, прохрипела:
—Дай. Я хочу почувствовать твой член. Хочу твой вкус члена..
Это было странное желание, ведь изначально я планировала только дать себя полапать и предоставить себя для лейка.

Он коротко, по-звериному рыкнул, но в его взгляде читалось удовлетворение. Он переменил позу, и его член, с темной, пульсирующей головкой, оказался у моего рта.
,— Открой рот — его голос был низким, сиплым от напряжения и в нем не было просьбы, только приказ.

Муж, словно марионетка, молча вышел из машины и закрыл дверь. Я видела его затуманенную фигуру за стеклом, как он смотрел, как его жена, вся в синяках и смазке, жадно тянется к члену другого мужчины.

Ему удалось довести меня до предпоследней точки, когда я сама умоляла вставить мне член в рот, и в салоне повисло новое, густое напряжение. Оно исходило от него. Его дыхание, до этого ровное и контролируемое, стало сбиваться, превращаясь в неглубокие, хриплые вздохи. Его пальцы, все еще хозяйничавшие во мне, замедлили свой бесцеремонный ритм, а затем и вовсе замерли, будто переключая внимание на что-то более важное.
Он вынул их из меня с мокрым, неприличным звуком. Два пальца были теперь откровенно мокрыми, блестящими на свету, пропитанными моей собственной влагой. Он не глядя брезгливо вытер их о мое бедро, оставляя липкий, холодный след. Его взгляд, наконец, поднялся на меня, но это был не взгляд на человека — а взгляд на объект, готовый к финальному использованию... Я была готова..
Он движением, не терпящим возражений, приподнял мою голову за волосы и грубо развернул себя. Его колени уперлись в сиденье по бокам от моих бедер. И тогда его член, напряженный до каменной твердости, с темной, пульсирующей головкой, покрытой каплями смазки, оказался прямо перед моим лицом. Он загородил собой весь свет, весь мир.
Я же сказал, открой рот, повторил он снова тоном не терпящим возражений..

Я послушно разомкнула губы..

И я начала работать. Я, как последняя уличная блядь, отсасывала ему. Я заглатывала его так глубоко, как могла. Я облизывала его мошонку, чувствуя соленый, дикий запах его кожи, сосала его яйца, ласкала головку, собирая капли его смазки и глотая весь урожай который собрала между его ног. Я хотела, чтобы он кончил. Хотела его спермы больше, чем воздуха. Я задыхалась.

Я сосала его яички, чувствуя их тяжесть они шевелилась под ласками моего языка, я прошлась по стволу и уткнулась носом в его мошенку и вдохнула этот дикий ароматный запах его желания, который он копил весь день ожидая встречи со мной. Я ласкала языком каждую прожилку на его стволе, скользила по чувствительной головке, заглатывала его глубоко, давясь, но не останавливаясь. Я старалась, как самая дешевая уличная шлюха, желающая заработать, — с полной самоотдачей, с животной страстью.

Его стоны, приглушенные маской, были для меня лучшей оплатой моих услуг. Его руки впились в мои волосы, направляя ритм моих губ. Я чувствовала, как его тело напряглось, как нарастала волна.
Мои губы были распухшими, изъеденными его поцелуями и трением о его кожу. Он не вводил мне член медленно и чувственно в рот как я люблю. Одним резким, уверенным движением он засунул его мне в рот так глубоко, что головка уперлась в самое горло. Я тут же подавилась, слюна потекла по моему подбородку.

Он не стал ждать, пока я привыкну. Он двигался. Не для моего удовольствия, а для своего. Короткие, резкие толчки, трахающие мое горло. Его руки впились в мои волосы, сжимая, фиксируя мою голову в нужном положении, полностью контролируя глубину и ритм. Я не могла дышать. В ушах стоял звон. Я видела только его волосатый живот, чувствовала запах его кожи и пота так близко, что кружилась голова.

Я пыталась сосать, работать языком, но он не давал мне никакой инициативы. Он просто использовал мой рот, как самую примитивную, самую безликую дырку. Его стоны стали громче, тело напряглось. Он замер на секунду, вогнав член до самого основания, и я почувствовала, как что-то дрогнуло в самом его корне.

Первая пульсация была сокрушительной.
Глотай шлюха - прорычал он.
Горячая, густая жидкость хлестнула мне прямо в горло, такая обильная и мощная, что я подавилась, пытаясь сглотнуть. Но он не отпускал, держал меня за голову и проталкивал член глубоко в рот, и сперма продолжала бить в меня пульсирующими струями, заполняя рот, переливаясь через край моих губ. Она была густой, горькой, отвратительной с резким, чужим, мускусным вкусом, совершенно непохожим на вкус мужа. Этот вкус был вкусом моего полного уничтожения.

Он продолжал трахать мое горло, выжимая из себя последние капли, пока пульсации не стихли. Только тогда он, с глухим стоном облегчения, вытащил свой член. Он был все еще твердым, блестящим от слюны и спермы. Последняя, жидкая капля упала на кожаное сиденье.

Он откинулся назад, его дыхание постепенно выравнивалось. Он посмотрел на меня — на мое перепачканное, в сперме лицо, на мой беспомощно открытый, залитый его семенем рот. В его взгляде не было ни благодарности, ни удовлетворения. Была лишь короткая, холодная оценка, как смотрят на хорошо выполнивший свою утилитарную функцию инструмент. Он использовал меня до конца. И теперь я была пуста, квинтэссенция его власти, его сперма стала частью меня и проникла так глубоко, куда не смогли проникнуть его пальцы.

Воздух в салоне застыл, густой и спертый, наполненный эхом его хриплых стонов. Вкус его семени, терпкий и доминирующий, все еще заполнял каждый уголок моего рта, обжигал язык и гортань, стекал внутрь меня являясь моим единственным осознанием реальности. Он, незнакомец, уже отстранился, и в его движениях была та самая бесцеремонная завершенность, что унижала сильнее любого оскорбления. Я была использована, и он более не видел в мне объекта, заслуживающего даже взгляда.

И в этой гробовой тишине, отсекающей меня от мира, раздался щелчок. Он прозвучал негромко, но с резонансом стального запора. Дверь машины, та самая, что недавно захлопнулась, отсекая меня от прошлого, теперь медленно, почти церемонно, отворилась.

В проеме, окутанный холодным дыханием ночи, стоял мой муж. Его силуэт был неподвижным контрастом той животной суете, что царила в салоне секунду назад. Его лицо, освещенное теперь тусклым светом салонного плафона, было бледным полотном, на котором лишь глаза пылали темным, неукротимым огнем. В них читалось не просто возбуждение, а нечто большее — торжество режиссера, наблюдающего за идеально сыгранной сценой собственного сочинения.

Он не сказал ни слова. Его взгляд скользнул с моего лица, залитого чужим семенем, на незнакомца, который уже поправлял одежду, и обратно ко мне. Затем он сделал шаг вперед. Его движения были медленными, обдуманными, полными странной, почти ритуальной значимости.
Его член, возбужденный, но не такой требовательный, как у незнакомца, предстал перед моими глазами. Но он не стал тратить время на ласки или введение. Он мягко, но неумолимо прикоснулся к моему подбородку, заставляя меня приподнять голову, и направил себя к моим губам, я снова послушно открыла ротик.

Мой рот все еще был полон. Полон горьким, чужим вкусом, который стал уже частью меня. И когда он вошел, это было не вторжение, а смешение. Его первые, неглубокие толчки перемешали внутри меня две сущности: густую, насыщенную горечь незнакомца и его, мужа, — более жидкую, знакомую, но оттого не менее желанную в этот миг.
Волна его наслаждения накатила быстро, как и ожидалось — ведь все это долгое, томительное ожидание встречи весь день, в ожидании ночи, я истязала его минетами, выжимая из него все соки в предвкушении этого финала. Его оргазм был сдержанным, почти тихим. Теплая, необильная струйка его семени присоединилась к той дикой порции, что оставил во мне незнакомец. Ее было немного, но ее значение для меня было огромно. Это была не просто сперма. Это была его печать. Его одобрение. Его финальный мазок на картину моего полного падения и унижения.

И когда он вышел, оставив меня с двумя вкусами, смешанными на моем языке — доминирующей горечью завоевателя и знакомой, но подчиненной слабостью мужа, — я поняла всю глубину этого ритуала. Я была сосудом, в котором они смешали свою власть, свою тёмную сторону, свою абсолютную надо мной победу и власть.

Воздух в салоне стал невыносимым. Он был густым и солёным, пахнущим как публичный дом после оргии. Пахло чужим потом, его специфическим, мускусным мужским запахом, который въелся в поры кожи моих бедер. Пахло моими собственными испарениями, кисловатым запахом возбуждения и страха. Пахло кожаным салоном, который теперь был осквернен, как и я. И поверх всего — едкий, горький запах спермы. Она была везде. Во рту, в горле, на подбородке и щеках, в волосах, на груди, между ног. Я чувствовала ее вкус на задней стенке горла, и каждый глоток слюны приносил новую порцию этой горькой, чужой жизни.

Я попыталась пошевелить рукой, но мышцы не слушались, будто меня изнутри начинили ватой. Все тело гудело, как раскатанное по асфальту. Внутри все было растерзано и разбито. Киска горела огнем, садня и пульсируя с каждым ударом сердца. Каждый синяк, каждый след от укуса и царапины заявлял о себе ноющей, глубокой болью. Даже дыхание причиняло дискомфорт — ребра ныли от его грубых объятий.

И самое ужасное — самое грязное — было то, что глубоко внутри, под слоем онемения, стыда и физической боли, все еще тлел огонек. Тухлый, грязный, постыдный огонек возбуждения. Мое тело, преданное и униженное, все еще помнило яростные ласки незнакомца и отзывалось на эти воспоминания предательской волной жара и влажности между ног. В этом был последний, самый изощренный акт унижения — мое собственное тело смеялось надо мной, напоминая, что ему все равно, кто и как его использует, лишь бы это было сильно и властно.
Муж сел за руль, и я увидела его взгляд в зеркало заднего вида. Он поймал мой взгляд, полный грязи и немого вопроса.

Он улыбнулся. Тихо, с бездонной нежностью, которая в этом контексте была страшнее любой жестокости.
—Домой, — мягко сказал он, завел двигатель и включил фары, освещая грязный, пустой пустырь.

И пока машина плавно трогалась, увозя меня с места моего распятия, я закрыла глаза. Я была одна, на заднем сиденье, растерзанная, но счастливая. Я была не просто испачкана. Я была перепачкана. Я была грязью. И в этой полной, тотальной утрате себя не оставалось места ни для стыда, ни для сожалений. Оставалась только тихая, бездонная пустота, в которой я наконец смогла исчезнуть.